КАК МЫ ДОЛЖНЫ РЕАГИРОВАТЬ НА ПРЕДУБЕЖДЕНИЯ В ОТНОШЕНИИ ВЕРЫ?

СТИВЕН Х. ДЖОНС

Размышления по поводу доклада «Исламофобия: ещё один вызов для всех нас

Публикация доклада организацией «Раннимид траст» «Исламофобия:вызов для всех нас» в 1997 году стала переломным моментом в истории признания антимусульманских предрассудков и противодействия им. Считается, что именно первый британский политический доклад, посвящённый проблеме исламофобии, сыграл существенную роль в популяризации этого термина. На прошлой неделе был выпущен обновлённый доклад «Исламофобия:ещё один вызов для всех нас», посвящённый его двадцатой годовщине. В этой статье Стивен Х. Джонс размышляет о понимании исламофобии в новом докладе, используя исследования на тему восприятия немусульманами ислама и науки, которое было проведено в рамках проекта «Наука и религия: исследование спектра».    

Трудно не испытывать смешанных чувств при чтении нового доклада «Раннимида» «Исламофобия: ещё один вызов для всех нас». Отмечая двадцатилетие с момента публикации «Раннимидом» доклада почти под таким же названием, автор делает ретроспективу, проясняющую, насколько далеко продвинулась Великобритания в признании и реагировании на антимусульманские предрассудки. В 1997 году оставалось ещё много лет до законодательной защиты от дискриминации и ненависти на основе религиозных убеждений, а британское мусульманское население было относительно плохо организовано и представлено. Как отмечает Тарик Модуд в своём материале, включение мусульман в эгалитарную и антирасистскую деятельность было «ограниченным». За прошедшие два десятилетия ситуация по многим пунктам доклада существенно улучшилась. Однако трудно считать поводом для празднования публикацию материала, отмечающего двадцатилетие постоянно растущей враждебности по отношению к мусульманам в Великобритании и за её пределами. Несмотря на то, что исламофобия является такой же проблемой, как и всегда, она ещё редко признаётся правительством как таковая.  

Должен признаться, что мои смешанные чувства распространяются и на сам доклад. Нет сомнений в том, что «Раннимид» снова выпустил документ, который может изменить, и, надеюсь, изменит, общественное восприятие и споры в отношении антимусульманских предрассудков. Если первый доклад 1997 года включил исламофобию в повестку дня, то второй предпринимает решительные шаги по закреплению определения, способного влиять на законотворчество и правоприменение. Хотя доклад является набором отдельных статей, а не заявлением специально созданной комиссии, аргументация в нём очень жёсткая (впечатляющий редакционный подвиг, учитывая разногласия между некоторыми соавторами). Исламофобия определяется как «антимусульманский расизм». Приводится также расширенное определение, основанное на версии термина «расизм» в редакции ООН, где основное внимание уделяется ограничениям прав и свобод мусульман. Все материалы сборника указывают на определённое место исламофобии в истории рас и расизма. Некоторые главы освещают то, как на жизнь и благополучие мусульман влияют дискриминация, насилие (и угрозы применения насилия), расовая слежка и глубокое неравенство.

Новый доклад строился на основе его предыдущего издания, но местами новое издание ставит под сомнение предыдущий доклад. Выпуск доклада 1997 года «Исламофобия: вызов для всех нас», несомненно, стал переломным моментом в истории противодействия антимусульманским предрассудкам, особенно в Великобритании. Однако в некоторых случаях толкование исламофобии в докладе было расплывчатым, а для детализации концепции читателю предлагался набор вопросов, ответ на которые мог быть «да» или «нет» («открытое» и «закрытое» восприятие ислама). Кто бы что ни думал о введенных разграничениях, такой подход не подходит для однозначных определений, на которых можно строить дальнейшие действия. Не менее важным является тот факт, что в докладе подразумевалось, что исламофобия идёт в одном направлении: сначала происходит искажение ислама, а затем наступают последствия для мусульман. Как отмечает Клэр Александр в своей главе в этом докладе, исламофобию можно рассматривать наоборот, т.е. как негативные реакции на исламские организации и культурные обычаи, которые затем отражаются в стереотипах об исламе. Если предположить, что исламофобия идёт только в первом направлении, то тогда трудно выстроить единую линию солидарности в противодействии другим типам расизма. Г-жа Клэр Александр считает, что, на самом деле, доклад «Раннимида» 1997 года подорвал борьбу против расизма в отношении мусульман.

С чем я не согласен в новом докладе? В отличие от других обозревателей, я не выражаю несогласия с описанием исламофобии по существу в терминах расы и расизма. В отличие от расистских стереотипов, исламофобия преимущественно затрагивает этнические меньшинства. В свою очередь, стереотипы, особенно в отношении определенных групп, например, проживающих в Великобритании выходцев из Южной Азии, не всегда связаны с заявлениями о биологической неполноценности. Расширенное понимание расизма, безусловно, способно охватить стереотипы и насилие в отношении мусульман. Напротив, моё несогласие следует из чёткого разграничения, которое в докладе проводится между эмоциональными и физическими страданиями мусульман, с одной стороны (данное обстоятельство находится в фокусе доклада), и изображением ислама, с другой (этот аспект в докладе почти не рассматривается). Это видно из введения, написанного Фарой Элахи и Омаром Ханом:    

«Одной из причин, почему мы решили сузить наше определение, является то, что большая часть дебатов о свободе слова и критике ислама не имеет никакого отношения или в лучшем случае ортогональна к вопросу о том, сталкиваются ли мусульмане в Британии (и в других местах) с дискриминацией, и что мы должны сделать в Британии для того, чтобы справиться с этой дискриминацией».

 Это, во многом, правда. Споры об «обоснованной» и «необоснованной» критике ислама были в крайней степени непродуктивны. Я не одинок в стремлении узнать, насколько быстрее двигалась бы дискуссия об исламофобии, если бы в определении из доклада 1997 года «необоснованная враждебность по отношению к исламу» не было бы сделано ключевое различие между «обоснованными» и «необоснованными» критическими замечаниями. Не вызывает сомнений также и то, что в исламофобии важнее всего личные страдания, которые она причиняет людям. Почему бы тогда не пропустить бесплодные дебаты и не выбрать такую тему, где не будет разногласий (возможно, даже у Национального светского общества или Полли Тойнби)? Мы же можем оставить в стороне обсуждение того, является ли мусульманская традиция просто набором легенд, и вместо этого переключиться на обсуждение действительно ключевого вопроса, не зависящего от отношения людей к исламу: насилие и дискриминация против мусульман распространены, и это неправильно?

Если доклад действительно сможет помочь британскому обществу достичь согласия по этому вопросу, это будет огромным достижением. Не в последнюю очередь потому, что в настоящее время мы удручающе далеки от такого соглашения, а другие известные попытки ввести общепринятое определение потерпели крах (судьба Всепартийной парламентской группы по исламофобии может служить отличной иллюстрацией этого, см. главу, написанную Крисом Алленом). Тем не менее я далёк от мысли, что данных выше объяснений может быть достаточно для обеспокоенных антимусульманскими предрассудками. Я также не считаю, что критика и изображение ислама имеют лишь частичное отношение к дискриминации мусульман. Мои сомнения по докладу, в сущности, заключаются в том, что предрассудкам в отношении веры уделяется крайне мало внимания.  

 Ислам как фундаментализм  

В качестве иллюстрации я хочу вкратце сослаться на исследование, где я изучал восприятие религии и науки на протяжении последних трёх лет. Интересным в данном предмете исследования является то, что он в равной степени касается абстрактных вопросов толкования (о статусе религиозных текстов) и вопросов о социальных связях, таких как религиозные школы. Опросы и фокус-группы, которые мы с коллегами провели, охватывают все религиозные и нерелигиозные традиции, но собранные комментарии об исламе были особенно поразительными. Отчасти это связано с огромной враждебностью по отношению к традиции. Эта враждебность намного превосходит любую другую. Но это также связано с тем, каким образом мнения в ходе интервью варьировались от критики исламских концепций, заявлений по поводу культурных меньшинств до (в некоторых случаях) расистских высказываний. Рассмотрим следующий пример, взятый из фокус-группы с белыми нерелигиозными представителями общественности из Лондона. Он начинается с утверждения о вере, затем о демографии, затем принимает зловещий поворот:

Участник 1: [Я с оптимизмом смотрю в будущее, потому что] мне нравится видеть, как в этом [истории] остаются позади невежество, предрассудки и фанатизм. 

Участник 2: Но это [невежество] не может продолжать недооцениваться… 

Участник 3: Нет, я согласен. 

Участник 2: Ведь, по мере изменения демографии, я считаю, что уровень рождаемости среди религиозных семей выше. Но есть ощущение, что… 

Участник 1: За исключением того, что опыт нашей страны таков, что они начинают соответствовать тем стандартам, которым соответствует всё наше общество… 

Участник 2: Я не… 

Участник 4: Я не уверен, что это правда. 

Участник 3: Это верно в отношении ряда религиозных групп, но мне кажется, что исламские группы могут в чём-то отличаться. 

Разговор продолжается дальше, а Участник 4 завершает его следующим образом:

Просто сидишь на станции Кингс-Кросс […], внезапно появляются люди в хиджабах. Мне это кажется? Это говорит мне о чём-то очень опасном, что происходит в обществе. Опасность исходит от ислама.

Из этого вытекает один вопрос: в данном случае, в каком направлении движется предубеждение? Это, как предполагалось в докладе 1997 года, ненависть к исламу ведёт к враждебности по отношению к фигуре женщины-мусульманки в хиджабе? Или, как следует из нового доклада, расовая враждебность оправдывается в религиозных терминах? Сложно сказать. Было бы заманчиво ответить, что это не имеет значения, учитывая, что последствия одинаковы в любом случае. Однако в нашем исследовании есть ещё одна находка, которая ставит это под сомнение.

Почти во всех интервью и фокус-группах, где мы сталкивались с культурным и расовым отчуждением мусульман, доводы рационализировались посредством утверждений об отсутствии интерпретативных вариаций в исламе. Довольно часто мы получали следующие комментарии:

Мне кажется, что происходит следующее: люди решают, что Аллах имеет в виду ровно то, что он говорит. Он не говорит символически. Когда он говорит: «отрубите им головы», то он имеет в виду ровно это […]. [Некоторые люди говорят], что нужно хорошее толкование […] [Но] кто они такие, чтобы интерпретировать слова Аллаха? Особенно в части толкования, что он имеет в виду?

[Оппозиция научным рассуждениям] начинается с того, что истина находится в Библии, поэтому нам нужно придерживаться Библии; в сознании некоторых людей это неоспоримо. И я знаю, что это очень упрощённый взгляд на христианство, но в случае с исламом мусульмане обязаны смотреть на мир так, как это было […] зафиксировано 1300, 1400 лет назад […].

Эти рассказы не просто отражают «монолитное» описание ислама, а представляют примеры того, что Кваме Энтони Аппиа называет «детерминизмом в Писании», то есть предположение о том, что религиозное писание определяет мировоззрение своих последователей единообразно и может использоваться в качестве объяснения конкретных действий и (реальных или предполагаемых) общественных изменений. Согласно данным рассказам, стереотипы о мусульманах реальны, потому что ислам заключает их в жёсткие рамки толкования. Эдвард Саид затронул этот вид предрассудков тридцать лет назад в своей статье о категории «исламский фундаментализм», но сегодня он едва ли обсуждается учёными, которые занимаются изучением рас и национальностей.   

И это очень жаль, потому что наши собеседования проходили по определённой схеме. Расовые претензии были относительно редки. Грубые предположения о буквализме в исламе, однако, проникли в наши данные более глубоко. Более того, предположения о буквализме в исламе пробиваются через классовые различия и разницу в образовании и политических убеждениях. Расовые обвинения в отношении мусульман, как правило, делались людьми, которые имели радикальные либертарианские или антиэлитные политические взгляды. Обобщения о толковании в исламе, напротив, были найдены в разных политических позициях, включая те, что упирают на равенство. Некоторые респонденты даже выразили обеспокоенность по поводу враждебности, которой подвергаются мусульмане, в то же время придерживаясь детерминистического прочтения ислама. Например, второй человек, упомянутый выше, был образованным белым британским музыкантом из среднего класса. Он разделял гуманистические принципы, но не видел никакого противоречия между своими комментариями о том, во что мусульмане «должны верить», а также утверждением, что «предубеждение против мусульман» определённо является проблемой в нашей стране.  

Такое поведение напоминает известное утверждение баронессы Сайиды Варси о том, что исламофобия «прошла испытание за обеденным столом» и стала вполне приемлемой темой для разговоров, то есть она выходит за пределы политических крайностей в контексты внутренней респектабельности среднего класса. На это указывает и наше исследование, но с определенными важными оговорками. Прямая враждебность по отношению к мусульманам как к людям была более ограниченной, в то время как мнения о детерминизме из Священных Писаний об исламе, которые не подвергаются той же общественной критике, получили гораздо более широкое распространение. Поскольку религия не подвергается тому же общественному осуждению, что и явные замечания о «расе», мнения об исламе как о вере стали формой «приемлемого» беспокойства в отношении мусульман. Исламофобия «за обеденным столом», с которой мы столкнулись, является «мягким» предубеждением, когда внешняя приверженность к толерантности по отношению к мусульманам как к людям сосуществует с мнением о том, что в исламе религиозным источникам можно следовать только буквально. Нет расового языка или риторики в стиле Эноха Пауэлла о демографической колонизации Европы, но всё же детерминистский взгляд на толкование в исламе не только стирает сложные традиции аллегорического толкования в истории ислама, но и мягко подразумевает, что верующие мусульмане представляют угрозу.        

Религия и раса в структурировании исламофобии

У меня растёт уверенность в том, что этот непоследовательный переход от языка расы к языку веры имеет решающее значение для структурирования исламофобии. Подобно тому как британские таблоиды способствуют расовому пониманию британской истории и самобытности, в то же время осуждая расизм, утверждения об отсутствии интерпретативных вариаций в исламе позволяют продвигать культурное и расовое отчуждение мусульман. В то же время, антимусульманская дискриминация и насилие осуждаются. Такие мнения, очевидно, имеют отношение к тенденции преследования мусульман, когда они демонстрируют видимые признаки веры, но важно и то, что они помогают поддерживать и нормализовать исламофобию. Исламофобия настолько глубоко проникает в британское и другие западные общества отчасти потому, что об этой динамике редко говорят, а тем более не подвергают сомнению, напрямую. 

Итак, нам нужно сделать два шага. Во-первых, это закрепление согласованного определения исламофобии, которое может помешать широкой общественности приуменьшить физические и эмоциональные страдания мусульман (и, конечно, тех, кого считают мусульманами). В этом доклад «Исламофобия: ещё один вызов для всех нас» нельзя упрекнуть. Тем не менее наряду с этим также необходимо убедить других в том, что добровольно выбранные убеждения могут быть, и, как правило, являются, искажёнными потенциально вредными способами. Для меня это не то, что может быть решено путём законодательных изменений без наложения неоправданных ограничений на свободу критики убеждений людей. Это может и должно включать какой-то ответ со стороны тех, кто интересуется антирасизмом и антиэгалитаризмом. Слишком часто в спорах и учениях о расе и расизме мало времени уделяется или не уделяется вовсе обсуждению вопросов религиозной веры, и сам доклад «Исламофобия: ещё один вызов для всех нас» страдает от этого. Просматривая доклад, я был поражён тем, что социальная мобильность, здоровье, преступность на почве ненависти, безопасность, раса, интеграция и пол — всё это включено в качестве тем (и каждый предмет великолепно освещён), но глава о религиозных убеждениях отсутствует. Хотя сам доклад составлен учёными и активистами, которых я безмерно уважаю, по сравнению с докладом 1997 года участие специалистов по религиозным убеждениям несколько ограничено.     

В некоторой степени моё разочарование обусловлено не сколько самим докладом, сколько тем местом, которое занимает Британия как общество, с её неспособностью осмысленно говорить о религии. Проведение более сфокусированных дискуссий об изображениях веры вполне могло бы обострить ситуацию и вызвать негативную реакцию со стороны таких людей, как Назир Афзал, которые высоко оценили доклад или внесли свой вклад в него, как это сделал Кенан Малик. Возможно, сейчас имеет тактический смысл сосредоточиться на определении исламофобии таким образом, чтобы обеспечить максимальное согласие и выиграть битву против дискриминационных практик и насилия, а затем перейти к изменению взглядов общества на ислам. Меня тревожит, что даже те, кто обеспокоен различными формами расизма, часто думают, что предрассудки в отношении веры не заслуживают внимания.   


Стивен Х. Джонс работает социологом в области религии. Г-н Джонс специализируется на изучении ислама и мусульман в Великобритании, а также восприятия науки религиозной и нерелигиозной общественностью. Он читает лекции в Университете Бирмингема и занимает должность генерального секретаря Исследовательской сети мусульман в Британии. Здесь он выступает как частное лицо. Для получения дополнительной информации см. его исследовательский профиль.  

Подпишитесь в Твиттере: StphnHwrdJns 


Этот пост был переведен на русский язык с оригинального английского текста. Если вы прочитали какие-либо ошибки или хотите оставить отзыв об этом переводе, свяжитесь с нами здесь: https://scienceandbeliefinsociety.org/contact-us/